Проблемы бытия, техники, языка у позднего Хайдеггера
“Поворот” (Kehre)
После написания “ Бытия и времени” Хайдеггер в течение нескольких десятилетий вновь и вновь обращался к вопросу о соотношении Dasein и бытия, экзистенции и бытия, все более глубоко и решительно подвергая ревизии свою прежнюю позицию. Так, еще в лекциях и набросках конца 30-х годов (которые, кстати, в переработанном виде вошли в послевоенные сборники “Holzwege” и “Wegmarken”) Хайдеггер подчеркивал: «Dasein в “Бытии и времени” все еще стоит под знаком “антропологического”, “субъективистского” и “индивидуалистического”...»Heidegger М. Gesamtausgabe. Bd. 65. Beiträge zur Philosophie. Frankfurt а. M., 1989. S. 295. (Далее при цитировании этого издания страницы указываются в тексте.). Это значит, что “Бытие и время” было сосредоточено на вопросе о человеке как осуществляющем “набросок бытия”, т. е, на антропологическом аспекте (S. 299). Что могло, продолжает Хайдеггер, навести на ложную мысль, будто вопрос о Dasein и, соотвественно, о бытии (Sein) следует решать лишь обращаясь к человеку. Между тем центральный для Da-sein момент “Da” “в качестве события исходит от самого бытия” (ereignet vom Seyn selbst) (Ibid.). (Хайдеггер со временем прибегает к старинному написанию немецкого слова, означающего бытие — Seyn, стараясь подчеркнуть его метафизически-изначальное значение.)
Итак, акценты все более переносятся с философско-антропологического к метафизическому, онтологическому пониманию Dasein и других категорий хайдеггеровской философии. В конце 40 — начале 50-х годов этот “поворот” (Kehre) становится все более отчетливым. Его суть может быть выражена словами Хайдеггера: “Бытие требует человека, чтобы осуществиться самим собою среди сущего и сохраняться в качестве бытия”Хайдеггер М. Время и бытие. С. 254.. “Или: существо человека в том, чтобы быть хранителем, который ходит за существом бытия, обдуманно сберегая его. Только когда человек как пастух бытия ходит за истиной бытия, он может желать и ждать прихода события бытия, не опускаясь до пустой любознательности”Там же. С. 255..
Итак, в философии Хайдеггера после “поворота” на первый план выдвигается уже не антропологизированное Dasein, бытие-сознание, а бытие как таковое (Seyn). Соответственно, существенно меняется стиль и характер онтологии Хайдеггера. Философское исследование бытия как бы дробится, двигаясь по некоторым магистральным для мыслителя путям. Все они, вместе взятые, все более актуализируют мышление Хайдеггера, обращающееся к острейшим социально-философским вопросам. Парадокс и противоречие, однако, состоит в том, что хайдеггеровская философия не избавляется от причудливой стилистики сложнейшего по языку и образам философско-поэтического повествования. Охарактеризуем главные проблемные узлы философии позднего Хайдеггера.
Вопрос о технике. “Мы ставим вопрос о технике и хотели бы тем самым подготовить возможность свободного отношения к ней. Свободным оно будет, если откроет наше Dasein для сущности техники. Встав вровень с этой сущностью, мы сумеем охватить техническое в его границах”Там же. С. 221.. Сущность техники Хайдеггер определяет следующим образом: всякое (техническое) произведение “выводит из потаенности в открытость”. Именно это “событие произведения” греки именовали словом “алетейя”. Итак, сущность техники расположена в области, где “сбывается” алетейя, где светится истинаТам же. С. 225.. Современная техника — тоже раскрытие потаенного. Но у нее есть специфическая — и опасная — особенность: “Царящее в современной технике раскрытие потаенности есть производство, ставящее перед природой неслыханное требование быть поставщиком энергии...”Там же. С. 226.. Например, на Рейне поставлена гидроэлектростанция. Но она “не встроена в реку так, как встроен старый деревянный мост, веками связывавший один берег с другим. Скорее река встроена в электростанцию”Там же. С. 226 — 227..
Сущность техники Хайдеггер определяет через слово “постав”, который означает особый “вызов” — человек сосредотачивается на “поставлении того, что выходит из потаенности, в качестве состоящего-в-наличии. Постав становится миссией человека”. Но это влечет за собой крайнюю опасность, ибо втянутость в непрерывное “поставляющее производство” “толкает человека на риск отказа от своей свободной сущности”Там же. С. 236..
Если Хайдеггер и видит надежду на сдерживание опасностей, исходящих от современной техники, то эта надежда связана скорее не с самим техническим деланием. Мыслитель апеллирует к тому, что словом “техне” у греков обозначались не только техника, но и изящные искусства. И поэтому Хайдеггер считает спасительным обращение вовне техники, например к искусству или к философскому размышлению. Правда, Хайдеггер высказывает эту, по-видимому, утопическую надежду без всякой уверенности. “Дано ли искусству осуществить эту высшую возможность своего существа среди крайней опасности, никто не в силах знать. Но мы вправе ужаснуться. Чему? Возможности другого: того, что повсюду утвердится неистовая техническая гонка, пока однажды, пронизав собою все техническое, существо техники не укоренится на месте события истины”Там же. С. 238.. Итак, Хайдеггер снова вспоминает о кардинальном понятии “ужас”, над которым он размышлял еще в “Бытии и времени”, в данном случае придавая ему позитивное значение в деле возможного (но возможного ли, в самом деле?) разрешения “бедственного положения” современного человечества. Ужас, надеется Хайдеггер, может повернуть мысль человека к самому бытию, к самим вещам.
Проблема вещи. Проблема языка
После войны Хайдеггер особенно интенсивно работал над всеми этими проблемами. Вот как они воплотились, например, в докладе 1950 г. под названием “Вещь”. Это настоящий гимн простым и “ладным”, как сам патриархальный крестьянский быт, вещам — благодаря им, верит Хайдеггер, “мир явится как мир, воссияет круг, из которого выпростается в ладность своей односложной простоты легкое окружение земли и неба, божеств и смертных”Хайдеггер М. Вещь // Историко-философский ежегодник’89. М., 1989. С. 281.. Философским мудрствованиям по поводу “ладности” вещей Хайдеггер как будто бы предпочитал искусство — например, изображение крестьянских башмаков на картине Ван Гога. Что не мешало ему писать многие философские тексты, воспевая, именно воспевая, непосредственность, “ладность” единения человека с бытием, призывая прислушиваться к “голосамземли” и “крови” и упрекая ложно- и сложномудрствующую философию в затемнении, выхолащивании первоструктур бытия. Будь на то воля Хайдеггера, он бы — вместе с техницизмом и сциентизмом, с массовыми культурой и религиозными верованиями — “отменил” бы и профессиональное философствование с его цеховыми “измами”. Он как бы приглашает философствовать вместе с ним любого склонного к этому человека. Но разве философствовать не значит мыслить в соответствии с определенными традициями? Насчет мышления Хайдеггер согласен, однако он добавляет: “...Мышление есть мышление бытия. Мышление не возникает. Оно есть, поскольку есть бытие. Но падение мышления в науку и веру есть злая судьба бытия” Heidegger М. Holzwege. Frankfurt а. М., 1980. S. 348..
Но как тогда можно, и можно ли напасть на след “доброй судьбы” Бытия? Ответ Хайдеггера: надо припасть к чистым, бьющим из самой почвы народного духа родникам языка. Бытие “приходит к проговариванию” — рождается язык. Момент рождения таинственен. Тема языка — одна из самых главных в произведениях позднего Хайдеггера. По существу тема “Бытие и язык” — новая и важная для всей философии XX в. Здесь мы снова возвращаемся к проблеме немецких корней философии Хайдеггера. Немецкий писатель Э. Юнгер верно заметил: «Отечеством Хайдеггера была Германия с ее языком. Его родиной был лес. Там — на его тропинках и просеках — он был у себя дома. Его братом было дерево. Когда Хайдеггер учреждал свой язык, углубляясь в работу по отысканию корней, то он делал нечто большее, чем принято, выражаясь словами Ницше, “между нами — филологами”... Он схватывает слово там, где в полной своей зародышевой силе оно еще погружено в молчание, и проращивает его из лесного гумуса» Marten В. Martin Heidegger und das “Dritte Reich”, Kompendium. Darmstadt, 1989. S. 153—154.. Все верно, все так. Однако остается и очень существенные “но”.
Онтология Хайдеггера — философская утопия. Утопия красивая. Но ведь прорваться к “ладу” простых вещей, учредить какой-то другой мир — вне традиционных и обновляемых техники, науки, культуры, философии — может, и хотелось бы, но, увы, не дано. Да и сам Хайдеггер, мечтая о непосредственном “проговаривании” бытия через язык, создает для записи слышного ему голоса бытия сложнейшую “нотную грамоту”, неотрывную от вековых традиций профессионального философствования.
А теперь “но”, пожалуй, самое существенное. У каждого народа есть таланты, более всего питаемые именно корнями и первоисточниками народной, национальной культуры, особо чувствительные к вообще-то чистым голосам отеческой земли, таланты, умеющие несравненно работать с родным языком. Хайдеггер — один из таких талантов Германии, явление в немецкой культуре, да и в европейском духе. Однако именно в его судьбе обернулась трагедией та опасность, которая нередко подстерегает такие таланты. Ибо не было в его философии человеческого бытия того демократического, гуманистического камертона, по которому он мог бы настраивать и свою мысль, и свое поведение. Ясперс точно отметил, что проблемы демократии никогда не интересовали Хайдеггера. Потому и не услышал Хайдеггер в 1933-м, как “голос земли и крови”, вообще-то способный объединить, сблизить людей с общими корнями, стал захлебываться в истошных воплях о происках, заговорах, неполноценности других народов. Не услышал, как “голос крови” уже стал возвещать о жажде кровопролитий. А ведь как раз в такие дни, месяцы, годы, десятилетия, когда большие массы народа, нации захватывает ненависть, когда цивилизацию начинают превозмогать варварство и одичание, когда уже начинает литься “малая” кровь и пахнет очень большой кровью, — тогда люди духа и культуры проходят через труднейшее испытание на подлинную верность своему народу и своей нации. (Надо ли говорить, что и нам сегодня история посылает подобные испытания?)
Величие духа индивидов и наций основательнее и горше всего проверяется тогда, когда воинственные "голоса”, предвещающие массовое кровопролитие, уже слышны. Истинные патриотизм и мудрость состоят, стало быть, в том, чтобы всеми силами бороться против опасных состояний своих наций, народа, против воинственных фюреров, против черно-коричнево-рубашечников, которые обычно плодятся на глубоких кризисах и народной боли. И еще один урок: выяснилось, что философская онтология Хайдеггера, несмотря на ее абстрактность и специальный характер, толкала мыслителя к переосмыслению традиционного гуманизма и других животрепещущих проблем культуры.
Хайдеггер о проблеме гуманизма
В знаменитом “Письме о гуманизме” (это подготовленный для публикации в 1947 г. текст письма французскому философу Жану Бофре — в связи с появлением в 1946 г. брошюры Ж.-П. Сартра “Экзистенциализм и гуманизм”) Хайдеггер прежде всего исходит из того, что существо человеческой деятельности не продумано, хотя философия много говорила именно о деятельности. Философ снова и снова возводит деятельность к бытию. «...Существо деятельности в осуществлении. Осуществить значит: развернуть нечто до полноты его существа, вывести к этой полноте, producere — произвести. Поэтому осуществимо, собственно, только то, что есть. Но что прежде всего “есть”, так это бытие... Мысль не создает и не разрабатывает это отношение. Она просто относит к бытию то, что дано ей самим бытием. От-ношение это состоит в том, что мысль дает бытию слово. Язык есть дом бытия. В жилище языка обитает человек. Мыслители и поэты — обитатели этого жилища. Их сфера — обеспечение открытости бытия, насколько они дают ей слово в речи, тем самым сохраняя ее в языке»Хайдеггер M. Время и бытие. С. 192.. Итак, у позднего Хайдеггера языку, а не мысли и действию, “проговариванию” через язык вверяется экзистенциальная функция “хранить бытие”, приобщаться к его открытости.
Хайдеггер готов признать оправданными заботы о возвращении человеку (homo) человечности (humanitas). “Однако на чем стоит человечность человека? Она покоится в его существе”Там же. С. 196.. А понимания человека и его сущности заметно различаются — в зависимости, полагает Хайдеггер, именно от особой метафизики. Но хотя “...всякий гуманизм остается метафизичным"Там же. С. 197., кардинальный вопрос об отношении бытия к человеческому существу не ставится. Гуманизм даже мешает поставить этот вопрос. И здесь Хайдеггер на новый лад повторяет уже известные нам темы метафизики, бытия, эк-зистенции. Новое в том, что усиливается риторика некоей поэтической метафизики, говорящей о требованиях бытия. Это своего рода “метафизика света и просветов”: “стояние в просвете бытия я называю эк-зистенцией человека. Только человеку присущ этот род бытия”Там же. С. 198.. А сущность человека, что нам уже известно из раннего Хайдеггера, “покоится в его экзистенции”Там же. С. 199.. Далее Хайдеггер, вслед за Гегелем и Марксом, говорит об отчуждении, именуя его “бездомностью”, которая “становится судьбой мира”Там же. С. 207.. Это снова побуждает Хайдеггера подвергнуть критике традиционный гуманизм.
В хайдеггеровской критике традиционного гуманизма много оттенков. Хайдеггера не устраивает бездумная апология человека и его далеких от совершенства деяний. Мыслитель возражает против того чтобы образ гуманизма, возникший в определенную историческую эпоху (а ею была эпоха римской республикиТам же. С. 196.), бездумно прилагался к более поздним эпохам. Тем не менее во всех видах гуманизма есть, по Хайдеггеру, нечто общее: понимание человека как разумного существа, animal rationale. “Эта дефиниция человеческого существа не ошибочна. Но она обусловлена метафизикой”Там же. С. 197.. А традиционная метафизика, как мы теперь знаем, сама поставлена под вопрос.
Хайдеггер понимает, сколь деликатный вопрос он затрагивает, когда призывает ревизовать старый гуманизм и пробиться к новому гуманизму. «Поскольку что-то говорится против “гуманизма", люди пугаются апологии антигуманного и прославления варварской жестокости... Поскольку что-то говорится против “ценностей”, люди приходят в ужас от этой философии, дерзающей пренебречь высшими благами человечества»Там же. С. 210.. Хайдеггер критикует, впрочем, не только определенную философию — он вообще ставит под вопрос будущее философии. Правда, он оговаривает, что искомая противоположность “гуманизму” ни в коей мере не предполагает “апологии бесчеловечности”Там же. С. 211. и что «мысль, идущая наперекор “ценностям”, не объявляет, что все объявляемое “ценностями” — “культура”, “искусство”, “наука”, “человеческое достоинство”, “мир” и “Бог” — никчемно»Там же. С. 212.. Но в чем же тогда пафос критики и “поворот” к новому “гуманизму” (при условии, что Хайдеггер в конце концов согласился бы сохранить сам этот термин)? Главное, пожалуй, состоит в следующем. «Будущая мысль — уже не философия, потому что она мыслит ближе к истокам, чем метафизика... Будущая мысль вместе с тем не сможет уже, как требовал Гегель, отбросить название “любви к мудрости” и стать самой мудростью в образе абсолютного знания. Мысль нисходит к нищете своего предваряющего существа. Мысль собирает язык в простое сказывание. Язык есть язык бытия, как облака — облака в небе. Мысль прокладывает своим сказом неприметные борозды в языке. Они еще неприметнее, чем борозды, которые крестьянин медленным шагом проводит по полю»Там же. С. 220..
Итак, последнее слово хайдеггеровского философствования — не следование традиционному гуманизму или “абсолютистскому”, высокомерному и элитарному философскому стилю, презирающему простые проявления человеческой жизни. “...Мысль лишь дает в своей речи слово невыговоренному смыслу бытия”Там же. С. 219.. Нам лишь остается “сдружиться” с “непривычностью простоты”. Обернуться такой “поворот” может новыми образами мысли, культуры — или новым безмыслием, имитацией необычного хайдеггеровского языка. Совсем не праздно то сомнение, которое высказал К. Ясперс в одной из своих заметок к текстам Хайдеггера: “Если путь ведет не к разуму, коммуникации, свободе в сообществе, — то не ведет ли он к противоположности: к изоляции, исключительности, к претензии на фюрерство, к разрушительному — а значит, и к варварству?”Jaspers К. Notizen zu Martin Heidegger. München; Zürich, 1989. S. 107.
Спор философов выходит, таким образом, за рамки узкоспециальных вопросов. Он касается жизни и призвания, сущности человека и природы гуманизма. Спор не закончен, он продолжается.